Желанный тиран

И только белые цветы
Твоей достойны красоты

Действующие лица:

Он – мужчина, которому более чем…
Она — дама, которой менее чем

Кафе. За одним из столиков сидит мужчина. Ему более чем…
С визгом захлопывается дверь, и входит дама без определенного возраста, профессии и настроения. Это тип женщин, на которых обязательно оглядываются, сделав два шага вперед и широко открыв глаза в недоумении. В руках у нее саквояж модели первой мировой войны, зонтик, не раз использованный как холодное оружие, и маленькая сумочка, вид которой свидетельствует о дальней родственной связи с крокодилами.
Мужчина и женщина в один голос задают вопрос: «Здесь свободно?!» и отвечают на него.
Пауза, во время которой оба присматриваются друг к другу. Женщина устраивается, раскладывает вещи, вынимает газету с шорохом, напоминающим движение артиллерии, шуршит страницами.)
Она. Нет, от этой писанины с ума можно сойти! Лучше ничего не читать. С первой страницы на тебя выливается водопад убийств, кошмаров и ужасов вперемешку с помоями из интимной жизни всех известных и полуизвестных звезд. К последней странице начинаешь бояться соседей, сидящих напротив.
Он. Не беспокойтесь, о людях вроде меня в газетах не пишут.
Она. Странно. У вас довольно-таки приличный вид.
Он. Благодарю. Но, признайтесь, этого недостаточно, чтобы попасть на страницы газет.
Она. А кто вам сказал, что я признаюсь? Вы кто — судья или просто любопытный? Ни тех, ни других не выношу.
Она пристально смотрит на него. Он смущен.
Он. Извините…
Она. У меня такое чувство, что мы с вами сиамские близнецы: и газеты у нас одинаковые, и мнение совпадает, и за столиком мы сидим за одним…
Он. Вы ищете родственников? Извините, я не представился.
Она. Еще успеете преставиться. В вашем возрасте этого не стоит долго ждать. Нет, вы только подумайте! Она убила любовника, отравила мужа, подожгла дом и в довершение бросилась в озеро. А умерла от сотрясения мозга — в озере было мелко. Господи, какая чушь, какая дикая чушь! В жизни такого не бывает. Вообще, эти газетишки… Мой знакомый журналист писал их левой ногой.
Он. Он был инвалидом?
Она. С чего это вы взяли? Это был полноценный мужчина со всей атрибутикой супермена. Он любил говорить: «Мелочи делают жизнь». Если, открыв глаза, слышал жужжание мухи, то писал об авиакатастрофе, а если капала вода из какого-либо крана, а она почти всегда где-нибудь да булькала, он взахлеб рассказывал о жуткой трагедии на воде. Безумный фантазер. Бывало, зайдешь к нему, а он, распростертый на ковре, имитирует самоубийство. Кровь в уголке губ… Очень забавно. Но я мертвых не боюсь. Меня такие штучки не берут. В первый раз я наступила ему на руку. Если он мертв, подумала я, то ему уже все равно, а если шутит, то быстрее прекратит этот глупый фарс. Второй раз я уронила на него вазон с цветком, когда пыталась вытащить из мнимой петли. А в третий раз, не успела я подойти к нему и на шаг, как он от страха чуть не подавился собственным кляпом. Однажды я предоставила ему возможность присутствовать при настоящем взлете фантазии. Было безумно смешно, когда я разыграла убийство с расчленением трупа. (мимолетный взгляд в сторону собеседника) Настоящего мужчину это может заинтересовать… Я начинаю. На мое интимное приглашение мой знакомый с радостью отозвался. А заранее, при каждой встрече, я рассказывала о своих соседях-злодеях, в квартире которых все время раздавались вопли, угрозы и рыдания. И вот часы пробили полночь. Когда он вошел, дверь с грохотом захлопнулась — пружины сделали свое дело, — проигрыватель автоматически включился, комната наполнилась звуками медитации, нечеловеческими вздохами и стонами. Торшер у дивана бросал зеленоватый отсвет на кусок руки в розовой ткани, точь-в-точь как мое платье, о котором он так восхищенно отзывался в прошлую встречу. Нога, вывернутая коленкою назад, манила своей извращенной грацией. А к этому времени я уже задыхалась в шкафу от смеха и удушья, и, быть может, эта безобидная шутка кончилась бы для меня летально, но мой друг дернулся к двери, поскользнулся в луже крови, которую я художественно разлила возле стола, уронив в нее для пикантности прядь моих же волос… Откровенно говоря, я не ожидала, что краска, размешанная с мукой, дает такой эффект. Это была кровь. Настоящая кровь. Так вот, он вновь дернулся к двери, потом припал к столу, побелел, дернулся в последний раз, икнул и грохнулся с треском прямо возле гуттаперчевой руки, взятой, кстати, у него же на время. Я долго не могла успокоиться от смеха.
Он. А ваш друг?
Она. Он не никогда не был моим другом. Человек, у которого нет чувства юмора, никем не может быть. Его еле откачали. Супермен сраный… Мы расстались. Хотя в шкафу у меня родился гениальный план имитации затопления яхты, на которой он также пописывал свои убогие шедевры. Жаль, ему не суждено было сбыться. Он меня бросил. А как бы вы поступили в таком случае?
Он. Я бы, наверное, посмеялся.
Она. Странно. В комнате раскиданы следы страшного преступления, кровь, пот, слезы, а вы бы посмеялись. Интересная реакция.
Он. Вы будете капучино?
Она. Да! А кто будет платить? Я ненавижу, когда за меня платят, не хочу быть обязанной, хотя с вашей стороны это было бы мило.
Он. Сейчас принесут.
Она. Так вы уже заказали? Странно, вы не производите впечатления человека, бегущего впереди поезда.
Он. В моей жизни поезда…
Она. Я умоляю, не разочаровывайте меня своим пламенным рассказом о стуке колес, который изменил ваши взгляды на жизнь и из потенциального преступника сделал настоящего человека. Ах, вот и капучино. Ну, это не так уж и плохо.
Молча пьют.
Она. Я вас незаслуженно обидела, сказав, что мне неинтересна жизнь машиниста, полная сложностей, экстремальных ситуаций: то свинья безрассудно бросилась под колеса, то петух не успел перелететь. Простите меня и рассказывайте, как это романтично — бросать восемь часов подряд уголь в топку. Рассказывайте, я закрываю свой фонтан.
Он. Во-первых, я не умею романтично рассказывать, а во-вторых, я не машинист.
Она. О, какая радость! Значит, бухгалтер — «во-первых, во-вторых»…
Он. Нет, я всю жизнь был свободным художником.
Она. Могу представить себе, сколько вы наваяли полотен, с вашим темпераментом.
Он. Да…
Она. Хороший капучино. Жаль, маленькая чашечка. Они скоро в наперстках будут подавать, и за эту же цену.
Он. Хотите еще?
Она. Какой вы галантный! Нет, не хочу. Я вас проверяла. Один человек, давным-давно, приучил меня пить капучино ведрами. Давным-давно.
Он. Вам заказать ведро капучино?
Она. Очень остроумно. Повторяю, я вас проверяла. Ненавижу жадных. Если бы вы не встрепенулись заказывать мне капучино, и если бы в ваших глазах не зажегся огонь радости доставить мне удовольствие, я бы сразу ушла. У меня масса дел, меня везде ждут и никак не дождутся. Да… Открою вам свой секрет, точнее, приоткрою. Я загадала желание и жду, когда оно сбудется. Все мои мечты исполнились, и вот последняя…
Он. А к кому вы обращаетесь с такими просьбами?
Она. К Богу, конечно же.
Он. А, ну да.
Она. В детстве я мечтала стать актрисой. Так и вышло. Потом трепетала от ожидания настоящей любви и… не раз с ней столкнувшись, вышла изрядно потрепанной, но все-таки живой. И вот теперь, покидая дом, «золотую клетку для фарфорового соловья» — так называлась пьеса, в которой я блистала сто лет назад… Что с вами? Это шутка. Мне в три раза меньше, ну, в два. Вы поняли? Про сто лет назад — это я так пошутила. О, как я играла! Божественно! Зал гудел, многие не выдерживали и, в волнении заламывая руки, покидали зал. Это был успех, триумф! Заслуженный, выстраданный. Директор нашего театра намекнул мне, что в городе начались волнения. Вы понимаете — студенты, интеллигенция… Пьеса была милая, не более, но я ее играла, как бы балуясь с огнем возле пороховой бочки. Но покой в городе, мирно спящие детские головки на кружевных подушечках мне важнее личного успеха, и спектакль сняли. Пожалуйста, снимите это.
Он. Что?
Она. Сделайте что-нибудь со своим выражением лица. У меня такое чувство, будто вы заглотнули кусок мыла, и он плохо растворяется.
Он. Стало быть, вы актриса…
Она. Была. И, если откровенно, актриса я не ахти какая. А точнее, время моего театра еще не пришло. Про триумф я тоже придумала. Зритель хочет видеть актрису, у которой лицо ходит ходуном от эмоций, а грудь вздымается выше носа, когда она говорит о свидании с любимым в конюшне, на сеновале или где там еще встречаются в этих идиотских пьесах, безумных, как страшный сон. Может, это звучит и парадоксально, но я всегда считала, что играть нужно, ничего не играя. Просто нужно уметь выпускать вот отсюда, из своей клетки, соловья и разрешать ему свободно петь, пока каждый сидящий в зале не перенесется в ту же пресловутую беседку и не замрет от нахлынувших на него чувств.
Он. Очень интересно.
Она. Безумно. Вот как раз за эту «галиматью», как мне потом объяснили, меня и выкинули из театра.
Он. Я понял. Так что вы заказали Богу, выходя из клетки?
Она. Кое-что. Это моя тайна, и я вам пока не могу ее открыть. Смешно! Я сказала «пока», как будто у нас впереди масса встреч.
Он. А почему бы и нет?
Она. Это нужно понимать как предложение встретиться еще?
Он. Да.
Она. Вы — герой второй степени.
Он. Почему же не первой?
Она. Первой был мой муж: он прожил со мной десять лет. И я вам скажу, это был настоящий герой, не какой-то там засранец. Выдержать меня такой срок — все равно, что начинать и заканчивать день на электрическом стуле. Мы расстались, когда он повысил на меня голос. Мне было больно, но мы расстались.
Он. Друзьями?
Она. С мужчиной можно расстаться друзьями в одном только случае — в случае его смерти.
Он. Это печально. Примите мои соболезнования.
Она. По какому поводу?
Он. По поводу вашего мужа…
Она. О господи, что за дикая мысль! Он жив, он счастлив, он разводит где-то там гусей. Он безумно любил детей, и я ему их вырастила. Всех детей, собранных со всего света. Но хватит об этом. Я была старше его, и — это вполне естественно — он меня бросил. Мы жили на первом этаже. Зеленая веранда, цветные витражи… Поэтому мне было не так уж и больно, когда он меня бросил, тем более что дети выросли, и во мне уже никто не нуждался. Вы всегда ходите в таких галстуках?
Он. Вам не нравится цвет?
Она. Всё. Одним словом, пока мы вместе, чтобы я его не видела! Извините, но я не смогу отвечать за последствия: еще минут пять этой пытки, и меня начнет преследовать идея насильственной смерти через повешение.
Он. За полчаса нашей встречи за этим столиком был задействован весь арсенал Агаты Кристи.
Она. Вне галстука вы очень даже симпатичный человек и довольно-таки догадливый. Да, я пишу, но не детективы и тому подобную чушь. Я пишу письма. Одному молодому человеку, которого я придумала. Нет, он существует. Он красив, молод, талантлив. Смоляные волосы, зачесанные назад, и этот непослушный локон, который сводил меня с ума своим… Ах, о чем это я… Божественно красив и до неприличия талантлив, а я была молода, бездарна. Не совсем, правда, молода. Но все в тот день было, как в сказке.
Он. И вот уже много лет, как вы переписываетесь?
Она. Какой вы наивный! Ни на одно мое письмо он не ответил. И однажды, когда терпение покинуло меня, и не было больше сил ждать, я написала сама себе ответ.
Он. Неужели это возможно?
Она. Я отправила его почтой и два дня вздрагивала от всякого шороха в подъезде. И вот конверт, который пахнет его руками. Как я была счастлива!
Он. Там было признание в любви?
Она. Я начинаю сомневаться в вашей принадлежности к мужскому полу. Письмо было такого содержания: «Дорогая, извини, очень занят. Все время думаю о тебе. Сегодня чудесная погода. Не обижайся. Все остальное придумай сама. Целую. Люблю». «Люблю» было написано неразборчиво. Он всегда был очень занят. Это было первое и последнее письмо от него. Сначала все мои письма были излияниями чувств, которые разносили меня на куски, как водородная бомба, и я с трудом собирала себя по частям каждую ночь. А теперь, если я не напишу ему хотя бы «спокойной ночи, мой любимый», мне кажется, что где-то там, далеко-далеко, он не сможет заснуть. Почти на каждое рождество он, мой славный мальчик, приходил ко мне с огромным букетом полевых цветов. У меня аллергия от роз, гладиолусов и прочих гордых красавиц. Мы болтали с ним почти до рассвета, а если забывались и начинали хохотать, вспомнив что-нибудь смешное, то переходили на шепот или разговаривали глазами. О, как это было чудесно!
Он. Так он все-таки приходил к вам иногда?
Она. Ну да. Потом наступал рассвет, он укладывал меня в постель, целовал в нос и уходил.
Он. Через окно?
Она. Нет. В моей комнате нет окна. Он просто растворялся с первыми шорохами. Моя комната рядом с ванной, и всегда кто-нибудь на ночь выпьет больше чаю, чем надо. И утром, чуть свет, бежит в ванную.
Он. Без окна жить трудно.
Она. Почему же без окна? Я нарисовала на полотенце огромное окно. Дети сначала ругались, я ведь, если откровенно, испортила вещь. Но они его не сняли со стены. Я была счастлива. И весной птицы садились на мой подоконник и тыкались своими клювиками в стекло — оно было так прозрачно. А осенью обязательно хоть один желтый лист да прибьется к его мокрой и зябкой поверхности и трепещет, и бьется там, пока его не оторвет ледяной ветер и не унесет туда, в ту далекую страну, куда однажды позвал меня мой мальчик, и я пошла, ни на что не обращая внимания… Вы думаете, я сумасшедшая?
Он. Нет. Я думаю, что вы… Я думаю, тот юноша потом очень пожалел, что не ответил вам ни на одно письмо.
Она. На одно ответил: про погоду, про то, что занят. Ах, да, я это сама написала. Простите, это склероз. Я ему давно все простила.
Он. Вы очень добры.
Она. Нет. Я просто ни одного письма не решилась ему отослать. Он был так блистателен, впереди у него была жизнь, полная побед и восторгов, а я… Кто я? Так себе… Никто. Теперь этот склероз.
Он. Это не страшно.
Она. А что, по-вашему, страшно? Вы, случайно, не маньяк? У вас красивые длинные пальцы. Всегда обращала внимание на руки — и это всегда себя оправдывало. Быстро отвечайте одним словом: «да» или «нет». Не маньяк, не извращенец, не алкоголик, не наркоман? Ну?
Он. Да.
Она. Что да?
Он. Нет.
Она. Тогда кто вы? Коротко и ясно. Не выношу двухчасовых излияний. Предупреждаю: запрещенные темы — болезни и секс.
Он. Почему?
Она. Потому, что первая актуальна, а вторая — нет.
Он. Да?
Она. А вы думаете, нет? Не пугайте меня. Вы любите танцевать?
Он. Да. Но я не делал этого уже тысячу лет. Шутка.
Она. Сейчас проверим, насколько она удачна. Будем танцевать сидя. Приглашайте.
Он. А разве можно сидя?
Она. Вы просто мальчик. Можно и лежа, но к нам это уже не относится. Будьте кавалером, ведите меня. У вас прекрасное чувство такта.
Он. Благодарю. Вы дивно танцуете.
Она. О! Вас нельзя хвалить. Чуть не отдавили мне ногу. А этим туфлям завтра 70 лет. В них я обручалась с одним музыкантом. Он танцевал как бог Гефест.
Он. Но если мне не изменяет память, бог Гефест был хром от рождения.
Она. Вот так он и танцевал. Жаль, я это поздно поняла. Мой голубоглазый Фанатичный Синкоп. Еще немного — и я бы возненавидела танцы. Мы вовремя сделали реверанс друг другу.
Он пропускает ее под рукой, и они начинают танцевать стоя.
Он. Я не думал, что, танцуя, можно получать такое удовольствие. Однажды, это было в юности, одна девушка была также восхитительно легка в танце, как и вы…
Она. У вас был роман?
Он. Мы были вместе всего один вечер. Это был фейерверк, он ослепил меня. Я даже не узнал ее имени. Был самоуверен и глуп, и жизнь наказала меня. Весь мир был мой, он звал меня: «Твори со мной что хочешь!» — мне так казалось. Но жизнь прошла, и страшная догадка мне не дает покоя вот уж много лет. Все это с миром было бы на самом деле: удачи, счастье, творчество, мечты, — когда бы рядом со мной был тот хрупкий белый ангел, чье даже имя я не удосужился узнать. Ведь без нее я просто половина того, что Бог послал для благодати на земле.
Она. Боже милостивый! Какие чудовищные сентиментальности в духе Шекспира! Я не удивлюсь, если узнаю, что вы пишете стихи, верите в чудеса, плачете, когда вас обижают.
Он. Вы не угадали.
Она. Нет? Слава богу. Мужчина-поэт — это что-то мягкое и слюнявое.
Он. А…
Она. Гении не в счет. Я говорю о смертных с длинными волосами, сентиментальными ртами и глазами, готовыми в любую минуту оплакивать этот жестокий мир.
Он. Вы не обидитесь, если я поинтересуюсь, как ваше имя?
Она. Очень простое. Дерзайте.
Он. Джульетта, Изольда…
Она. Вам нужно играть в азартные игры. Две пропустить, а в третьей вас ждет награда. Я — это я. Примерно в таком же кафе один самоуверенный тип буравил меня глазами часа два, а потом представился как экстрасенс и предложил угадать мое имя. После пятой попытки я сказала, что меня зовут Рафаэль, а он не экстрасенс, а импотент, и пусть свою жабью улыбку растворяет в других аквариумах, а мой террариум занят.
Он. Вы меня поражаете.
Она. В школе, в старших классах, учился мальчик, в которого я тайно была влюблена. Александр Македонский. Он был красив и неприступен. Мне иногда кажется, что у всех у них, у моих мальчиков, было одно лицо — черный локон, который притягивал к себе, как магнит. (раскрывает газету)
Он. Так вас зовут…
Она. Не люблю знакомиться. Стоит назвать имя, и тайна исчезает. А без тайны все люди одинаковы, как парниковые огурцы. Поэтому я — это я, а вы — это вы. Забудем об этом. Подлые, бесстыжие лгуны. Нет, вы послушайте! Мужчина ищет свою половину… Ля-ля-ля, просто идеал, одни достоинства. Рыцарь. Они все рыцари, правда, после брака, когда снимают свои латы, почему-то все до одного превращаются в сморчков, негодяев и болтунов. Нет, вы послушайте эту наглость: «Всегда живой, всегда могучий (о, какая наглая самоуверенность, этому типу явно не меньше шестидесяти). Влюбленный в чары красоты (держу пари — этот тип явно с какими-то внешними дефектами). И вспыхнет радуга созвучий над царством вечной пустоты». Вор. Этот человек — вор. Он украл мои любимые строки и подло их опошлил.
Он. Но почему? Мне тоже близок Гумилев.
Она. Даже так? Он вам кто — дядя?
Он. Я понимаю чувства, которые переполняли этого человека.
Она. Стоп. Галстук кричащего цвета, газета, капучино — все сходится. Это объявление написали вы. О! Как это ужасно! Прощайте. Я допиваю свой капучино, то есть ваш, и постараюсь забыть все: ваши бесконечные истории о себе, и все, все, все, что связано с вами. Почему вы молчите?
Он. Не знаю, что нужно сказать, но я не хочу, чтобы вы уходили.
Она. Правда? Может, вы будете меня удерживать?
Он. Кажется, буду…
Она. Запомните, я не переношу насилия и терплю его лишь в том случае, если сама того хочу. Ясно?
Он. Более чем. Я прошу вас остаться еще на одну чашечку капучино.
Она. Вы хотите получить апоплексический удар?
Он. От капучино?
Она. От меня. Я ведь еще не начинала…
Он. Я догадываюсь, но мне нравится.
Она. Что?
Он. Все.
Она. Как это понимать? Как предложение руки и сердца?
Он. И всего остального.
Она. Все остальное — это ваш безобразный галстук?
Он (выбрасывает галстук). Забудьте, его никогда не было. Поверьте, я мечтал о такой встрече.
Она. С 16-го числа, не так ли? Это объявление напечатано 16-го числа. Я права?
Он. Не будьте так жестоки…
Она. Нет, батенька, это вы не будьте. Это — отвратительно и жестоко. Хорошо, хорошо. Я это могу перенести. Не такое слышали и, как видите, остались живы. Ну, а если бы на ваше объявление пришел этакий божий одуванчик — существо с ангельским характером — и поверил бы всей этой чуши про ваше одиночество? Вы понимаете, что бы произошло? Это, милостивый государь, гадко.
Он. Вот видите, как все удачно получилось. Я — тот жуткий соблазнитель, который выискивал себе жертву, но, увы, остался ни с чем, потому что в его сети попалась женщина-вамп, от которой он вынужден сам спасаться. Я потерпел фиаско.
Она. Вы раскаиваетесь?
Он. Да. Я понимаю — мне нет прощения. Перед моими глазами стоят толпы несчастных, загубленных мною же судеб.
Она. Вам нет прощения.
Он. Я знаю.
Она. Вы зверь.
Он. Лютый зверь. Мне не искупить этого греха.
Она. Ну, успокойтесь. Что-нибудь придумаем. Я тоже зверь.
Он. Вы?
Она. До этой минуты я все лгала. Все мужчины, с которыми я была знакома, еле уносили от меня ноги. У меня просто профессиональный интерес. Какова причина всех ваших разводов?
Он. Нет, так невозможно ответить. Каждый экземпляр был индивидуален.
Она. А хоть один «экземпляр», как вы выражаетесь, вы любили?
Он. Боготворил.
Она. А они?
Он. Не сходили с моих колен.
Она. Можно без интимных подробностей.
Он. Простите, но это на самом деле было их любимое место.
Она. Странно. Ничего привлекательного я не заметила. Ну и…
Он. Но спустя месяц-два эйфории у каждой из них начинали проявляться такие недостатки, что я понимал: еще немного — и я наложу на нее руки…
Она. Вы способны на убийство?
Он. Но поймите меня: одна из них постоянно была голодна, даже если и наедалась до такой степени, что еле тащила свой живот по полу…
Она. Как вы сказали?
Он. …другая все время хотела спать. Она засыпала в любой позе. Это в начале умиляет, но потом начинает раздражать. Берешь ее за эти… ноги, а она даже не открывает глаз. Третья слишком часто выпускала свои коготки, притом в самые неподходящие минуты. Представьте: вы только расслабились, во всем теле нега, и вдруг в спину вам вонзаются стальные иглы.
Она. А вы не пробовали объяснить, что это неприятно? Хотя, я понимаю, это глупо. Мой приятель имел странный комплекс, с детства, как выяснилось потом, но когда я намекнула ему просто вымыть ноги, а не страдать от комплекса — он обиделся. Почему — не понимаю. Странно. Так вы ей попытались намекнуть?
Он. Нет, я думаю, она бы не поняла. Я ее просто бил. Но опять же без пользы.
Она встает.
Она. Я сожалею, что потратила столько времени на такого субъекта, как вы. В вашем возрасте стоило бы подумать о том, что вы скажете Ему. Как вы прожили свою жизнь?.. Вы били женщин… Это… Это… Вы мне отвратительны.
Он. Вы должны меня понять, у меня не было выхода — они не понимали слов.
Она. Так они, к тому же, были ущербными?
Он. Да нет же. Полноценными. С прекрасными родословными.
Она. Это были животные? Вы — анималист, или как там это называется?
Он. Нет. То есть, да. Это были кошки. Я с детства люблю кошек. Поймите меня правильно. Нет, не люблю, а уважаю. То есть, нет. Они мне нравятся. Я совершенно запутался. Поверьте, я без отклонений и странностей. Мне не везло даже с кошками, а про женщин не стоит даже и говорить. Вам нехорошо?
Она. Вы — талант. Довести меня до обморочного состояния в такой короткий срок не удавалось никому. Это вы так живете или так шутите?
Он. Наверное, так живу.
Она. Поздравляю. Долго будете жить. Вы рано надели эти тапочки.
Он. Летом удобно носить белую обувь.
Она. Носите-носите, а я пошла. В принципе, любопытно было провести с вами время, но достаточно. Передайте от меня привет вашим саблезубым или что у вас там в личном зоопарке.
Он. Благодарю вас. Я живу один. Я смелый.
Она. Да? Точно так ответил один человек, когда в лунную ночь мы решили искупаться в серебристой реке. Смыв косметику, я спросила: «Я тебе нравлюсь еще?» — «Я смелый», — сказал он. И тогда я разделась.
Он. И что?
Она. Все мужчины смелы только на словах.
Он. Вы меня заинтриговали.
Она. Это глупая история и совершенно неинтересная.
Он. И все-таки.
Она. Дело в том, что в течение месяца этот юноша, а ему было хорошо за тридцать, ходил под моими окнами, посылал мне цветы, писал записки, где клялся в вечной любви, которую пронесет через всю жизнь. Я знала, что все это только слова.
Он. Он не прошел испытания?
Она. Сняв платье, я осталась в купальнике, где четко обозначилась третья грудь. Я ему объяснила, что, с одной стороны, это вроде бы и дефект, но с другой… Была ранняя весна. Он стойко выдержал объяснение, купаться отказался, и когда я выскочила, синяя от холода, на берег, ничто уже не напоминало мне о нем. Даже мои вещи. Он унес их в наказание за разрушенную мечту. У меня стынет кровь…
Он. Не думайте больше о плохом.
Она. У меня стынет кровь, когда я слышу эту мелодию.
Он. Да, это музыка нашего времени.
Она. Быстро придумайте что-нибудь сногсшибательное.
Он. Ну, если вам хочется острых ощущений, если вы настаиваете… Хотя… Если я вас сшибу с ног, это может быть…
Она. Что вы там несете, какие острые ощущения? Не смейте ко мне приближаться! Вы не то что не остроумны — вы опасны. Если бы я знала ваше имя и имела медицинское образование, я бы запатентовала новый вид заболевания и назвала бы его симптомом имени вас. А в предписании красной чертой было бы выделено: «Держать под постоянным контролем».
Он. Я согласен.
Она. Знаете, почему я еще не скрылась в ночи? Потому что вы меня удивляете, но не злите. А это очень редкий случай. Мелодия идет, вы сидите.
Он. Я буду рисовать ваш портрет.
Она. Нет. Только не вилкой. Я не выдерживаю звук воющего стекла. Да, вас не стоит раскачивать.
Он. Не надо, у меня потом голова кружится.
Она. А что, кто-то уже пробовал?
Он. Мама.
Она. А я, откровенно говоря, подумала было через 5 минут после нашего знакомства: «Наконец-то! Дошли мои молитвы до Бога. Я должна его встретить, у меня ведь осталось так мало времени». Но судьба не может улыбаться сто лет подряд. У нее начинают болеть скулы от улыбки, и тогда она…
Он. …шлет воздушный поцелуй…
Она. Этому вас научил папа?
Он. Сам придумал.
Она. О, вы великий выдумщик. Все равно вам уже никто не поможет, да и мне, впрочем, тоже. Давайте поиграем.
Он. Давайте.
Она. Обожаю вас. Вы настоящий мужчина.
Он. Я знаю.
Она. Откуда?
Он. Я же бреюсь.
Она. Нет, вы всегда говорите даме «да», а на это может решиться только настоящий мужчина. Вы сказали «да», теперь берегитесь. До закрытия кафе осталось полчаса. Делайте все по моей команде, без импровизаций в сторону.
Он. В какую?
Она. В любую. К примеру, если я скажу — бросайтесь в окно…
Он. Нужно бросаться в окно, а не в дверь. Понял. А бросаться в окно обязательно?
Она. Это я к примеру сказала. За эти минуты мы должны проиграть все, что не успели прожить. Не знаю, как вы, а я все прошляпила. Итак, нам по 20 лет. Кафе. Первая встреча без всяких идиотских объявлений, первый капучино, первый поцелуй… У вас темные густые волосы зачесаны назад.
Он. А поцелуй до капучино или после?
Она. Безразлично. Лишь бы не во время. Мне 20… Очаровательная манекенщица в лучшем салоне мод.
Он. Это невозможно. У манекенщиц только ноги длиною с вас всю, включая шляпку.
Она. Не придирайтесь. Я демонстрирую модели для подростков.
Она вытаскивает что-то из саквояжа и превращается в девочку-подростка. Он резко выпивает капучино и неожиданно целует ее. Пауза. Пощечина.
Он. За что? Я же все правильно… кафе… э-э… капучино…
Она. Я приличная девушка и не позволю целовать себя кому попало.
Он. У меня черные волосы зачесаны назад, я не кто попало.
Она. Что это у вас висит на голове?
Он. Это тот непослушный локон, который сводил вас с ума.
Она. Снимите сейчас же. А не то я на самом деле тронусь с вашей импровизацией. Вы меня скомпрометировали, и я не знаю, как мне жить дальше. Кстати, кто вас научил целоваться?
Он. Бабушка.
Она. Передайте ей от меня merci — она в этом понимала толк.
Он. А вы всегда носите с собой весь гардероб?
Она. Сегодня я переезжаю в новый шикарный особняк и поэтому взяла самое необходимое. Но вам не удастся так просто улизнуть от ответа. Вы меня соблазнили, скомпрометировали — поступайте теперь как настоящий мужчина.
Он начинает быстро раздеваться.
Боже мой, что вы делаете?! Настоящий мужчина объясняется в любви и предлагает руку и сердце… Хотя… Хотя… у вас были неплохие задатки…
Он. Я никогда…
Она. Прекратите. Мне тоже никто никогда ничего не предлагал, но я могу пофантазировать, представить, как это чудно, когда тебя…
Он подхватывает ее на руки и замирает.
Вы — гений! Видите, как здорово, когда начинаешь мечтать и фантазировать. Весь мир вокруг тебя становится таким воздушным. А теперь медленно поставьте меня туда, где взяли, и постарайтесь не уронить, иначе мы разобьемся, как гипсовые статуэтки… Чувствуете, как жизнь становится безумно интересной?
Он. Безумно.
Она. О чем вы думали, когда держали меня на руках?
Он. О том, что если вы еще раз дернетесь, я вас выпущу. Пальцы не слушались.
Она. О, как это примитивно! А поэлегантней нельзя было выразиться?
Он. Можно. Простите. Я думал о том, какая вы красивая и какая вы… тяжелая.
Она. Вы неисправимы. Идем дальше.
Он. Нет.
Она. То есть?
Он. Вы не ответили мне.
Она. Ответила. Мне неприятно слышать, что я тяжелая, тем более что все мужчины, которые носили меня на руках, утверждали, что я как перышко, как облачко.
Он. Они лгали. Вы согласны на мое предложение о руке и сердце?
Она. Конечно, нет.
Он берет со стола нож и убивает себя.
Он. Прощайте… Я… вас…
Она. Боже, что я наделала! Он же не знал, что он сумасшедший. Алё, алё. Я не отдам вас никому. Я слишком долго вас ждала, чтобы так легко отдать. Подождите, я вас догоню. (ищет нож)
Он. Я, кажется, промахнулся.
Она. Даже застрелиться по-человечески не можете. Забудем эту глупую игру.
Он. Во-первых, это не игра. Во-вторых, если вы не скажете «да», я застрелюсь на самом деле, он достаточно острый. Ну?
Она. Да!
Он. В таком случае, подпишем брачное свидетельство, и нам пора.
Она. Куда?
Он. В шикарный новый дом.
Она. Ни за что. Даже если меня будут пытать вилками. Ох, я совершенно забыла, мне непременно нужно повидаться с моей лучшей подругой.
Он. Если я буду смущать, я могу подождать вас у ее дома.
Она. Это совершенно ни к чему. Вы пойдете к себе домой, а я к себе. Сегодня утром я купила великолепный цветок, он мог наполнить восторгом любой дом. Он был красив и горд. Широкие сочные листья дышали уверенностью, лепестки трепетали в бутонах, как крылья ночной бабочки. Жаль, что он стал последней каплей, как сказали мои дети. Как цветок может стать последней каплей? Не понимаю.
Он. Этот цветок…
Она. Кактус.
Он. Кактус? Ого-го!
Она. Нет, кактус. Но мои дети не выносят всякие излишества, точно так же, как и их отец. Поэтому я переезжаю в шикарный дом, где у меня появится масса друзей, и где для моих причуд мне выделят целую полку.
Он. Мы переезжаем вместе.
Она. Дорогой мой, вы стали забываться.
Он. Да нет еще.
Она. Еще?
Он. Уже.
Она. Уже?
Он. Прекратите на меня давить. Ничего не понимаю. Пять минут назад мы стали мужем и женой, а теперь вы меня бросаете.
Она. Эта бумага — филькина грамота. Я признаю только брак, заключенный на небесах.
Он. Ваше слово для меня закон. (дергает ее за рукав, и они становятся на колени)
Она. Что вы себе позволяете?
Он. Прекратите кричать в церкви, на нас смотрят люди. В фате вы божественны.
Она. Это не фата, а салфетка, и вы…
Он. Дайте вашу руку, обменяемся кольцами.
Она. Очень дорогое кольцо, вы меня балуете.
Он. Мне для вас ничего не жалко.
Она. А мне для вас. Вон тот желтый кадиллак — мой вам подарок.
Он. Я тронут, дорогая.
Она. Когда поп спросит, согласна ли я стать вашей женой?
Он. Никогда.
Она. Почему?
Он. Потому что я подумал, что ответ может быть совершенно неожиданным как для всех, так и для меня. Поэтому я попросил святого отца пропустить эту часть венчания.
Она. Кто вам дал право решать мою судьбу?
Он. Вы слышите? Теперь перед Богом мы муж и жена. Во веки веков. Аминь. Закрепим поцелуем. Все.
Она. Я не согласна.
Он. Поздно. Дорогая, что у нас сегодня на ужин?
Она. Дорогой, с сегодняшнего дня у вас строжайшая диета. Кефир и только кефир.
Он. Но я ненавижу кефир.
Она. В нашей семье ни с чьим мнением не считаются, не правда ли, дорогой? Все, finita la comedia.
Он. Прошу прощения, но я не для того в первый раз в жизни женился, чтобы в первую брачную ночь услышать «finita la comedia».
Она. Я хочу плакать. Они выбросили кактус в окно. А ведь он еще не совсем распустился. Этот вид вообще редко цветет. Я думала, они обрадуются этому маленькому чуду, а они нашли мой саквояж. Я его так хорошо спрятала, что никто не смог бы найти. Но они его нашли. А еще они хотели, чтобы я прекратила общаться с подругой, но у меня больше никого не осталось. И не в моих правилах предавать друзей. Я их перехитрила. Она со мной.
Он. Кто?
Она. Подруга.
Он. Где?
Она. Тут, в саквояже.
Он. Вся или…
Она. Что за вопрос! Конечно. Вот. (вытаскивает зеркало) Они хотели, чтобы я меньше жгла свет по вечерам. Да, я расточительна, и это ужасно. Но поймите и меня, мой друг, в темноте совершенно не видно глаз, а к вечеру у меня столько новостей… Конечно, можно было бы дотерпеть до утра, но у меня склероз, и я могу все тю-тю…
Он. Я тоже могу все тю-тю.
Она. И вы уже все…
Он. Нет. Я тю-тю всю жизнь, в которой не было вас.
Она. Не говорите мне таких слов, иначе я брошусь камнем вам на шею.
Он. Она к вашим услугам.
Она. Вы сумасшедший.
Он. Это для меня не новость.
Она. Так нельзя. Все без толку, учишь вас, учишь. Вот спросите меня: «Вы сумасшедшая?»
Он. Зачем? Я и так знаю.
Она. Мне безразлично, что вы знаете. Спрашивайте.
Он. Вы — сумасшедшая?
Она. Да, тьфу, нет. Это заразно. Я прощаюсь с вами. Мне на самом деле пора. Никогда в жизни ни с кем мне не было так легко и хорошо. Почему-то всякий раз, когда я говорила: «Давай поженимся, и будем любить друг друга всю жизнь», каждый из них пугался и исчезал, а ведь если бы хоть кто-нибудь согласился, мы бы играли в эту игру всю жизнь. Люди не понимают, что их жизнь — игра, правила которой они придумывают сами. Ах, если бы я родилась на планете для сумасшедших, там бы он меня не оставил, мой мальчик, мой сказочный мальчик! Он бы не испугался ни чьих-то взглядов, ни каких-то там глупых слов. Там, только там, потому что там люди понимают: если кто-нибудь с кем-нибудь встретился и не в силах разжать объятий, их не надо разъединять. Ведь это так просто! Не надо объяснять, что кто-то старый, а кто-то бедный; кто-то умный, а кто-то одинокий, совсем как… этот капучино. Я стала сентиментальной, как корова. Скажите мне что-нибудь на прощание.
Он. Холодный капучино — это гадость.
Она. Как всегда, в точку.
Он. Ты тоже.
Она. Мы с вами, сэр, не пили на брудершафт, поэтому не затрудняйте себя переходом на «ты» со мной.
Он. А как же счастливый брак? Общие проблемы?
Она. Чувство меры — это главное чувство в общении. Ввиду того, что это чувство вам неведомо, ваша жизнь — сплошная карусель. А впрочем, я не знаю… вы все время несли какой-то вздор и так и не успели рассказать о себе. Итак, даю вам последние пять минут. Нет, это для вас много. Достаточно будет… итак… не более двух слов.
Он. Я жил.
Она. Все?
Он. Да. Я жил.
Она. Вы что, издеваетесь?
Он. Вы ставите такие условия.
Она. Я все снимаю.
Он. Прекрасно.
Она. Кроме одного: краткость — признак таланта. И еще. У меня была подруга, она могла с утра и до вечера рассказывать о своих болезнях и трагедиях. После ее ухода я испытывала жгучую необходимость в реанимации. Поэтому… Итак, я жду. Чтобы вас не смущать, если вдруг ваш рассказ будет невыносим, я буду присвистывать — сю-сю — и вы потихоньку, быстро-быстро, будете сворачивать свою бесконечную и уже заранее утомившую меня историю. Сю-сю — помните?
Он. В детстве…
Она. Сю-сю. Еще начните с того, как вы засыпали под грудью у своего отца.
Он. Отца я не помню. Я любил все яркое и красивое. Мечтал стать художником. Моя первая встреча с творчеством была немного омрачена, но жизнь есть жизнь.
Она. Сю-сю. Без философских отступлений, вы не Сократ.
Он. Моя мать готовилась ко второму браку. Мне был симпатичен ее выбор. И вот, за день до свадьбы я сделал им в подарок прекрасное панно из цветов.
Она. Она была счастлива и растрогана до слез — такое милое дитя.
Он. Не совсем так. Дело в том, что я не знал, что ткань, из которой я вырезал те чудные золотые и серебряные цветы, была ее свадебным нарядом.
Она. Очень интересно. (ногой засовывает саквояж поглубже под стул) Значит, у вас с детства тяга к цветам?
Он. С цветами было покончено раз и навсегда. Каждый раз, когда я вижу икебану из цветов, мне хочется развернуться и бежать в противоположную сторону.
Она. Это комплекс, от которого избавиться — все равно что плюнуть.
Он. Нет, я уже пробовал, но — увы…
Она. Итак, вы никогда не подарите мне ни одного даже самого распоследнего репейника?
Он. Ни одной, даже самой распоследней женщине, я не подарю ни одного… Боже, что я говорю! Я волнуюсь. Забудем это.
Она. Дарите, пока я не расслышала и не рассвирепела.
Он. Я не могу. У вас аллергия на розы, а у меня…
Она. Дарите розы, я потерплю.
Он. Вы — тиранка.
Она. Нет, это вы тиран, монстр и чурбан. Значит, нет?
Он. Вот вам розы, и перестаньте меня мучить.
Она. Боже мой! Какой вы умница. Я не встречала таких мужественных людей. Видите, как все просто. А теперь рассказывайте о своей семье, детях, но — сю-сю!
Он. Мне кажется, вам бы пошел стиль «ретро» в одежде.
Она. О, у вас безупречный вкус! И я просто счастлива, что не пользуюсь вашими дружескими советами, иначе первое же мое платье в стиле «ретро» привело бы меня под своды салона для престарелых, и все бы сочли меня там за свою. «Ретро» носят только выжившие из ума.
Он. Ну да?
Она. Я раскусила вас, уважаемый. Вам нечего сказать, и вы произносите гадости, чтобы я отвлеклась и забыла о вопросе. Но вы просчитались. Я не слышала этой пошлости. Продолжайте.
Он. Меня с безумной страстью любила роковая женщина.
Она. Ха-ха-ха! Простите, это у меня вырвалось.
Он. Меня безумно любила женщина.
Она. Я это уже слышала.
Он. Меня любила…
Она. Вы чего добиваетесь? Чтобы я сделала себе татуировку на груди из этой вашей искрометной фразы? Что было дальше, что? Она вас бросила или…
Он. Бросила.
Она. Это другое дело. Значит, она была нормальной.
Он. Меня безумно любила…
Она. Сю-сю.
Он. Другая женщина.
Она начинает насвистывать мелодию, он подсвистывает ей, но и здесь она поправляет его.
Она. Это у нас неплохо получилось. Ну, так чем же закончился ваш очередной роман?
Он. Они все заканчивались одинаково — разделом имущества, и теперь я ни дать, ни взять, словно малое дитя. И я счастлив.
Она. Эти женщины обдирали вас. Это ужасно.
Он. Быть может, вы и правы. Хотя… Когда-то я был художником. Все мои картины привлекали к себе внимание. В них было все: сюжет, цвет, объем. Не было лишь самой малости — того воздуха, той энергии, от которой оживает все. Пока во мне был ее свет, свет той девушки в блекло-сиреневом платье, я бы мог нарисовать кирпич, и он бы жил, он бы цвел и испускал благоухание. Но время шло, ее не было рядом, и все мои картины поблекли и угасли. Она ушла и унесла все. Теперь все это кануло в вечность, я уже много лет не притрагиваюсь к краскам.
Она. Странно, что вы с горя не стали прикладываться.
Он. Это все было. И если бы не шальная мысль — я должен был посмотреть ей хотя бы еще раз в глаза, — ничто бы не удержало меня от полного краха.
Она. О да, когда весь мир двоится, трудно смотреть пристально в глаза.
Он. Ничего не поделаешь. C’est la vie.
Она. Что значит «c’est la vie»? Как мы с вами познакомились, вы помните?
Он. Вот здесь, за этим столиком.
Она. А вы знаете, что фразы «Мы, случайно, не сиамские близнецы?» и легкого подмаргивания всегда хватало для того, чтобы столик незамедлительно освобождался? Вы понимаете, о чем я?
Он. Кажется, нет.
Она. Всегда есть возможность не произносить патетически «c’est la vie». Не уважаю людей, расписывающихся в своей собственной несостоятельности. Если человеку остается жить один день — он может начать все сначала. Вы меня расстроили.
Он. А «сherchez la femme» вас устроит?
Она. Да вы просто лицемерный развратник. У вас семья, брак за спиной, а вы собираетесь искать женщину. У меня нет желания мириться с вашими недостатками. Презираю бабников. Прощайте.
Он. Поверьте, это глупая фраза.
Она. Это вам так кажется, она достаточно умна, так что не теряйте времени — идите и ищите.
Свет в кафе начинает мигать.
Он. Я все уже нашел.
Мелодия начинает звучать громче, и женщина начинает двигаться, словно под гипнозом.
Она. Они сегодня как сговорились… Весь вечер звучат мелодии, от которых…
Он. …у вас стынет кровь.
Она. …от которых мне вновь хочется жить, бежать босиком по мокрой листве и любить, любить и мечтать. Я прощаю вас. Но лишь потому, что нас слишком многое связывает: первая любовь, первый поцелуй…
Он. Первый скандал, первый развод.
Она. О, да вы еще и пессимист. Если бы я не так сильно устала, за эти слова вы бы получили грандиозную взбучку. Я чуть-чуть передохну, можно? (опускает голову на руки)
Он. Когда я вечную разлуку
Хлебну, как ледяную ртуть,
Не уходи, но дай мне руку
И проводи в последний… путь.
Она. Что это у вас за настроение? Человеку нельзя прилечь? У вас что, болит сердце? Дайте, я вам помогу. Откуда это у вас? (снимает с его шеи цепочку с янтарным кулоном) Это ваши инициалы в янтарной капле?
Он. Это… это талисман. Еще в детстве, а может, позже, одним словом, однажды, мне приснилась девочка, бегущая по морскому берегу. Волны пытались обогнать ее, но им доставались лишь следы ее маленьких босых ножек. Что-то внутри меня щелкнуло, словно выскочила пружина, и я бросился ее догонять. И вот, когда до нее осталось каких-то два шага, она резко повернулась ко мне со смехом, который я помню до сих пор, и окатила морской водой. Когда я открыл глаза, она растворилась в солнечных бликах затихающего моря. Этот сон мне снился всю мою жизнь, и я ненавидел пробуждение: оно всегда было одинаково — я ее не догнал.
Она. Этот талисман она подарила вам во сне?
Он. Нет. То есть, да. Эта янтарная капля — все, что у меня осталось от той девушки, которая так великолепно танцевала и которую я потерял раньше, чем успел обрести.
Она. О, да здесь какая-то буква. Вы что, подбираете партнерш под этот талисман? Вам сегодня на самом деле везет — мое имя тоже начинается на эту букву. Вам стоило бы упомянуть об этой детали в том чудном объявлении, что вы дали в газете.
Он. Если бы вы были чуть-чуть повнимательней, вы бы заметили, что наше кафе — «Капучино», а здесь желающих познакомиться ждут в «Аль Пачино».
Она. Ах, бросьте эти ваши штучки. Вам плохо? У меня нет ничего при себе. Вот уже полгода как я выбросила все свои лекарства.
Он. И я.
Она. Выпейте воды. А вы-то почему?
Он. Я здоров.
Она. Ну, да. Я вижу. Это я вас уморила. Идемте, я возьму для вас такси.
Он. Не оставляйте меня, не исчезайте. Вы для меня ма… ма…
Она. Быть может, я и старше вас, но, клянусь, не настолько, чтобы откликаться на «маму».
Он. Вы — моя…
Она. Не вздумайте здесь околеть, мы же не доиграли.
Он. Да?
Она. А вы что, не понимаете? У нас еще не родился первенец, а вы черт знает, на что тратите время и силы.
Он. Это будет мальчик?
Она. Нет, двойня, и один из них обязательно будет негром, и прекратите топтаться, вам нужен покой.
Он. Я согласен на негра.
Она. Вы так любите детей?
Он. Я так люблю вас.
Она. У меня для вас сюрприз. Это, кажется, ваше?
Он. Это кольцо я подарил девушке моей мечты.
Она. Мой мальчик, мой славный мальчик. (поднимает руки к небу и с шепотом обращается к Тому, кто понимает и без слов) Господи, я знала, что ты есть. Я люблю тебя и верую. Не забирай его.
Он. Который час?
Она. Воскресенье.
Он. Не отказывайте мне в одной просьбе…
Она. Я сделаю все, что вы хотите.
Он. Я хочу показать вам мое последнее пристанище. В городе его знают все как «Дом последнего турне», а точнее, это дом для таких никому не нужных стариков, как я и как…
Она. О нет, только не это. Вот уже два часа, как я двигаюсь, то есть пытаюсь двигаться на свидание с ним. Нет, так нельзя. Теперь мы, к тому же, будем и соседями. От вас невозможно отделаться.
Он. Это странный дом. Если на него смотреть из центральной аллеи, он походит на огромный корабль.
Она. Меня это не радует, потому как в штиль меня всегда тошнит.
Он. Но он не может плыть быстро, потому что примерно раз в неделю кто-нибудь, да и прибывает навсегда в свою последнюю гавань.
Она. Послушайте, любезнейший, мне осталось начать горланить псалмы. Что это за темы вас обуяли? Ваши постояльцы так часто выходят, потому что не хотят плыть с ветерком, а я по-другому и не собираюсь, так что будем все менять.
Он. Но там давно установившийся порядок. Более двух лет в этом «турне» никто не задерживается.
Она. Если вы считаете, что за два года мы успеем родить и поставить на ноги наше огромное семейство, то можете сейчас же останавливать ваш пароход и выходить, а у меня еще масса проблем и неотложных дел.
Он. Да?
Она. Да, мой дорогой. У нашей малышки сегодня прорезался первый зубик, а вы несете какую-то собачью чушь.
Он. Правда! Зубик такой острый!
Она. Да вы с ума сошли! Совать палец ребенку в рот.
Он. Я хотел проверить, есть зубик или нет.
Она. Через несколько минут, если мы не положим ее в собственную постельку, вы сможете увидеть не только зубик, но и прочее, что показывают детки, когда им не дают отдохнуть. А вокальные данные, я думаю, у нее мои.
Он. Что же мне делать?
Она. Радоваться и жить.
Он. Мы будем жить долго и счастливо.
Она. О, это я вам, мой мальчик, обещаю. Ребенок хочет молока. Идите и ищите. А я подумаю, как лучше переставить мебель.
Он. Но сейчас, ночью, трудно будет найти корову, и куда, черт подери, подевались мои краски?
Она. О, Боже мой, дай мне силы выдержать этого человека…
Они начинают делать какие-то странные движения, которые постепенно переходят в танец, превращая их в тех юных влюбленных, для которых не существует ни возраста, ни разлуки.